Клон и "Профессор"

   "Профессор был в истерике. Клон ушел за пивом, и его сбил грузовик. Не просто сбил, а размазал по асфальту. Месяцы напряженной работы "коту под хвост". Хотя к этому все и шло с самого начала Великого для Профессора эксперимента, все же в душе он надеялся на чудо. Но грузовик доказал, природу не обманешь. Дети алкоголиков в своих генах несут сорокаградусный код своих родителей. Раскодироваться легко, соблазнов масса. А в профессорском случае сама материнская грудь выдавала пиво, отдающее молоком.
   "Успокаивала лишь одна мысль, его нищенский образ жизни не позволял найти доноршу покруче синеносой Марфы. Да и ее, прежде, чем посвятить в тайну, он поил целую неделю. А в морозный день искусственного зачатия Профессору пришлось трижды сбегать в ларек за литровым пивом, после чего Марфа "раскочегарилась" и, нагло развалившись, полностью отдалась жизненно важному для Профессора Проекту... Профессор, превратясь в пружину, механически четко выделывал одному ему понятные манипуляции. Процесс поглотил его, и лишь дебиловатая улыбка на баклажановой физиономии Марфы вызывала нервный тик в районе левой ноздри. Ноздревой индикатор не подвел, в самый ответственный момент искусственного оплодотворения Марфа разразилась душевной песней своих землячек - "Кострома, Кострома... Ты моя Кострома....". Профессора не подвела обезьянья реакция, он поймал бесценную колбу ровно в сантиметре от дубового паркета. Кризис разрешила сокровенная "чекушка" Гжелки, припасенная Профессором на всякий... Марфа впала в детство и, с наслаждением растягивая удовольствие, мусолила ее как материнскую грудь. Кокетливо хрюкнув: " Мяне щекотно", Марфа уснула, разразившись нешуточным Костромским храпом. От нее пахло сыром "Рокфор"... Закончив напряженную работу, по значению сравнимую с Земной, Профессор долго смотрел на небо, пытаясь там прочитать ответ на бурливший в нем вопрос - "Зачем?".



   "Мысленно запрыгнув на облако грез, Профессор улетал в прошлое.
   "Вот он совсем юный и не искушенный с учебником академика Александровского шагает по этажам Московского Медицинского. Он хотел стать известным психиатром, но штормовая молодость победила молодое сознание, грезившее наукой, и отбросила нашего героя на искушающие улицы и проспекты столицы. Для начала жизнь его влюбила, дала одержать победу и, сделав мужчиной, совсем воспалила мозг. Он влился в молодежно-интеллектуальную тусовку. Заразившись Байроном, он стал смотреть на мир глазами Манфреда. Гётовский Фауст помог найти единомышленников. Безобидная трава потребовала более качественной развлекухи для психики, и вот... он наркоман с годичным стажем. Миф о медицине разлетелся как каленое стекло - вдребезги, хотя он жаждал знаний и двигался где-то параллельным путем. Он даже пытался написать какое-то подобие дипломной работы с неординарной темой "Воздействие средневековых алхимиков на становление психики советского врача". Но его жизнь была взята под жесткий контроль абстенцией. Она орала в мозг - "пора за дозой" и он со стариковским скрипом двигался в путь. Казалось, все предначертано, но помог случай.
   "Он попал в закрытое общество современных алхимиков. В одну из ночей, не найдя дозы, он притащился к ним. Его впустили. Ноздри завибрировали, уловив знакомый запах травки. Его угостили. Он на несколько минут вернулся к жизни и стал рассматривать стеллажи алхимиков. Все это происходило на обычной квартире, доведенной определенным дизайном и атрибутикой до имитации лаборатории средневекового Алхимика или жилища Манфреда. На стеллажах стояли склянки с приклеенным пластырем, на которых писалось содержимое банки: сушеные пауки, вяленая жабья кожа, комариные носики, настойка из болотных пиявок мужской особи, не вступавших в половой контакт, пыль, собранная между страниц дореволюционных книг, толченый янтарь и так далее, но вдруг его взгляд нервно остановился на одной из пластыревых этикеток, там четко было написано всего три буква ЛСД. Нашего героя пробил пот... "Это что, действительно...ЛСД...?" с дрожью спросил его голос. Один из куривших алхимиков в черной мантии и с легкой манией величия, манерно усосав "пяточку" приостановил работу легочного аппарата как минимум на минуту, после чего, смакуя выпустил литров семь отфильтрованного дыма и вычурно жестикулируя, объяснил: "Я долгие лета бился над секретом ядерного состава ЛСД и вот он раскрыт. Да, это чистейшее ЛСД". Наш герой в считанные секунды перетянул руку так, что вены вздулись даже на лбу. Братия в мантиях тут же быстренько разыскала главное - шприц, в который и закачали волшебного зелья. Герой вкатил в себя все. Приход как Камаз врезался в мозг, протряс все вены, вызвал страшные судороги основательно покорчив тело, миллионом иголок прошёлся по всем расшатанным нервным клеткам и, выбившись бурной пеной из искореженного рта, угомонил своего пациента. Жаждущий кайфа посинел, затих и перестал дышать.
   "По братиям в мантиях прошла волна. Ошалевшие, обкуренные взгляды уперлись в изобретателя зелья "Что было в банке?"- хором спросили алхимики. "Отвар из сушеных мухоморов и аналогичных компонентов" - проклацал челюстью изобретатель. "Он умер?"- просипела братия. "Наверное?" вытряс челюстью хозяин склепа и жалобно завыл- "Сейчас придет м-а-м-а, что делать?". Обкуренная братия с более железными нервами, передразнивая первого поставила вопрос ребром: "Не что делать..., а что делать с трупом!" Начался галдеж, организовалось два лагеря - один предлагал стащить вниз и бросить под лестницей, другие - распилить и развести куски по мусорным бакам. Спор прекратила грудная клетка усопшего. Она затряслась как жигулевский карбюратор и со свистом, прорвав все хрипы, закачала в себя кислород. Потом ещё, ровнее и ровнее и, наконец, равномерно заработала. После подачи кислорода сработала оптика - студент открыл глаза. Они были шальными. Бешено шаря по склепу, они остановились на сбившейся в кучу братии. Алхимики сжались теснее. Их кожный покров шевельнули мурашки. Все произошло молниеносно - рука воскресшего обрушила банку с ЛСД на голову главного с такой силой, что отлетевшие осколки вонзились в лица рядом стоящих.
   "Суд над студентом был быстрым, но гуманным. Его осудили за нанесение тяжких телесных повреждений голове изобретателя ЛСД, повлекшую за собой тяжелую травму последней и полную амнезию. Студента приговорили к двум годам условного наказания с обязательным привлечением к труду в одной, тогда ёще союзной Азиатской республике.
   "Помимо гуманного наказания данный инцидент оставил ёще и положительный след - два человека, без вмешательства наркологии излечились от наркозависимости. Студент себя чувствовал так, как будто ловкая рука хирурга отрезала как аппендикс его внутреннее, плотно подсевшее на иглу, Я. Отрезало и выбросило. Его больше не было. Вторым излечившимся был изобретатель ЛСД. От недуга спасла амнезия - он просто не помнил, что был наркоманом.



   "Встряхнув головой, Профессор вырвал свой мозг из воспоминаний... и вновь взглянул на небо, пытаясь там прочитать ответ на бурливший в нем вопрос - "Зачем...?".
   "Итоги проделанной работы выстраивались в логическую цепь. Идея и расчеты удались - клонирование прошло успешно, невзирая на судьбоносный грузовик, прервавший пьяную жизнь клона. Осознание полученного результата взрывало Профессора изнутри неповторимой энергией, хотя внешне он выглядел спокойней сфинкса.
   "Профессор делал свое дело: он не стремился к деньгам, но теперь осознавал, что они придут; он не стремился к имени, но понимал, что буквы его начали с этого момента расти и увеличиваться; он не стремился к славе, но слышал, как она подобно зарождающемуся шторму гудит вдалеке и, нарастая, движется в его сторону. Нет, он не вводил в свои расчеты конечного результата, он просто делал свое дело - любимое дело, строя изначально правильную, нужную схему, не внося в расчеты корысть. И все получилось. А это не каждому дано. Основная масса старается построить наоборот - с корыстной стороны. Они бегло пробегают по схеме и стараются увидеть результат не от работы, а от воображаемых плодов этой работы - которые по их расчетам принесут богатство, признание и славу. И, утопая в этих иллюзиях, они не видят тончайших стыков в построении сложной программы, на которую замахнулись. И как тяжелы в таком случае результаты, которых просто нет, а лоб отягощает тяжелое клеймо неудачника.
   "На Профессора спустилось благо проделанного труда. Он мог продолжить, но он не знал с какой ноги шагнуть. Ведь для дальнейшего развития проекта ему нужны были средства - деньги. Заяви о себе, и они тут же появятся в виде спонсоров ведь проект общеземного масштаба. Это если шагнуть левой ногой. А если правой - ведь проект открывал безграничные возможности для человечества, а человечество в погоне за баснословной прибылью не всегда идет по пути правильному, как курящий спортсмен, и наломать дров, чтобы потом сажать лес, оно, человечество, тоже может…
   "Профессор, сцедив земную мудрость в свой блестящий мозг, решил занять позицию оборонительно-выжидательную и дал недорогую рекламу о результатах своего проекта, точнее о том, что он может.



   "Над семиутренней Москвой летали снежинки и укладывались в здоровые сугробы. Москвичи перешли на зимнюю форму одежды не только внешне, но и внутренне зацементировав все свои фибры, поры, а порой и мозги до далекой весны.
   "Две заскорузлых фигурки у типографии газеты "Из рук в руки" цепляли крючковатыми прокуренными пальцами пачки нового тиража и забрасывали их в "Уазик". Машина была загружена полностью. Трудяги влезли в кибитку, с третей попытки завели свой раритет и, отравляя Москву зловонным выхлопом и "живым" бензином, который брызгал из выхлопной трубы как распылитель, поехали развозить новый тираж по точкам.
   "Рабочий день начинался не сразу. Человек заходил в офис, оттаивал, после чего резко брался за работу. Оттаивали все по-разному... Зюканов пил чай из стакана в антикварном подстаканнике выпуска 24 партсъезда. Душистый "Красный май" мягко вливался в мочевой пузырь, создавая тепло в теле, но вызывая лёгкий дискомфорт физического плана. Рука пролетариата перелистывала свежий выпуск газеты "Из рук в руки" ища объявление о продаже небольшого деревообрабатывающего предприятия на Кипре одним знакомым родственником. Вдруг, антикварный подстаканник, не достигнув брезгливых губ, застыл. Глаза оцепенели, а палец судорожно стучал в короткое объявление - "Восстановлю усопшего по любому элементу, принадлежащему его телу при жизни.
   "Давность смерти не имеет значения. Цена - по договорённости". Тел. …….
   "В голове лидера замелькали внутрипартийные раздоры последнего времени, лица смутьянов - виновников этих раздоров, чувство одиночества, которое сдвигало гранитную плиту в сознании, а из-под неё вылезал голый череп в будёновке и во сне и наяву орал в мозги: "Куда Ты их ведешь?.. Ты заблудился!…".
   "В общем, замельтешила вся партийная хандра и раздвоение личности. Но строчки, осознанные строчки этой рекламы помогут захлопнуть ящик Пандоры. Зюканов сосредоточился, ослабил узел недорогого по партийному галстука, глубоко вздохнул и обмяк как в пятницу в парилке... Не отрывая от рекламы глаз, правой рукой нащупал в ящике стола ножницы и, просвистев в полголоса: "Устал я, Ильич..", - ринулся в Мавзолей.
   "Но у самых дубовых дверей затормозил как "Камаз" на ручнике и, выгибая паркет на повороте, вернулся к столу. Вбивая кнопки в аппарат, он быстро набрал номер зама и прорычал команды, копируя Бонопарта, идущего на штурм Москвы. Зам, получив Ц.У., обгоняя радио Попова, погнал команду дальше, абсолютно не понимая её смысла.
   "За считанные минуты, по всей Москве в разных направлениях, но по военному организованно поползли драповые пальто, изъеденные молью, оренбургские пуховые платки, пропахшие нафталином, прихрамывая, покашливая, плеская желчь на всех весёлых прохожих и на всю новую Русь члены коммунистической партии бывшего Советского Союза. Задание у всех было непонятным, но одинаковым - получив в первичной ячейке деньги, две банки тушенки и бутылку водки, идти по указанным точкам и скупать сегодняшний номер " Из рук в руки" и, не вызывая подозрений, сжигать дотла.



   "Главный Российский Фюрер не начинал свой день так рано как Зюганов. Хромовые сапоги стояли у кровати купленной в Нюрнберге на барахолке с клятвенным уверением, что в этой люле спал сам юный Шокенбрунер. Кителек, как и положено, висел на спинке стула, тут же аккуратненько сложенные штанишки в тон кительку. Фюрер любил ходить по офису в историческом прикиде, хотя на людях выглядел прилично, но больше в целях конспирации.
   "Рядом с Фюрером покоились прыщеватые окорока Евы Браун в политической жизни, в миру Танюшки Максановой. Как ни странно, но в этом похмельном сне Фюреру почему-то снилось его пионерское детство в "Артеке", где он поднимал флаг на утренней линейке на глазах у стройных нескончаемых колонн пионеров.
   "Входная дверь неслышно скрипнула, и на пороге появился заместитель Фюрера по идеологии - в миру Вася Синявский, а в офисе, как и положено - Геббельс.
   "Благодаря Геббельсу их организация финансировалась и не умирала. Он был доверенным лицом, поэтому мог тревожить Фюрера в любое время и в любом состоянии, имея собственный ключ от его - Фюрера, бункера.
   "Фирма "Бали" делала мягкую обувь, поэтому, сделав два круга по логову лидера, Геббельс никого не разбудил. Неслышно он сел в кресло, и лицо его стало задумчивым, а отрешенный взгляд уперся в спящего вождя. В стране Морфея вождь выглядел беззащитным и сопливым, да к тому же смешно подергивал во сне носом и губами. И Геббельсу пришла в голову оригинальная мысль - а как во сне выглядел настоящий Гитлер, таким же банальным, беззащитным и быдловатым? "Если на экране телевизора несколько часов подряд показывать спящих вождей в прямой трансляции, то наверняка такая передача отсечет процентов тридцать приверженцев" - подумал Геббельс, лениво и вяло улыбнувшись.
   "Геббельс был ленив, даже сейчас, чтобы устроиться в кресле поудобнее, он не двигал бедрами, а перебирал ягодицами поверхность кресла. Получилось. И он снова стал раскисать в кресле, перебирая листы своей памяти. Они казались ему мятыми, грязными и потрепанными, чёрно-белыми, как номер свежего выпуска рекламной газеты "Из рук в руки", которую принёс с собой, и что-то внутреннее толкало его внимательно её почитать.



   "Пролетарское пристрастие к водочке, да под картошечку, да с селёдкой и лучком стекало ядрёными каплями пота, по-предательски разъедавшими глаза своим агро-кислотным составом. Не взирая на упомянутые неудобства, они – глаза, были расширены как у напуганного филина, пытаясь хоть что-то рассмотреть в полной непроницаемой темноте.
   "Широко расставив вытянутые руки, Зюканов медленно продвигался по Мавзолею, погруженному во мрак из-за отсутствия света. Пальцы были чуть-чуть согнуты и растопырены, поэтому в сочетании с вытянутыми руками напоминали грабли. Лукообразно сложенные губы протяжно зло и ядовито нараспев впечатывали в гранит Мавзолея протяжную букву «Т» …, язык выталкивал остальное. По Мавзолею эхом металась фраза … «Толя, либерал хренов, ну погоди…» Да, полная темнота в Мавзолее была вызвана личной ревизией электрощита Чувайсом. Обнаружив в электрощите примитивные «жучки» из медной проволоки, гнавшие электричество в обход учётного щитка, он сразу и надолго опустил рубильник, снабжавший электричеством Мавзолей, к надписи «OFF».
   "« Не возьмешь.» - уже ревел Зюканов и пытался в темноте своими граблями нащупать труп вождя мирового пролетариата… В заднем кармане, натягивая ткань на далеко не пролетарской заднице, лежали золотые ножницы с рубиновой россыпью и дарственной гравировкой «Обрежь, что не тобой посажено. Л.И. Брежнев». В борьбу с темнотой включилось обоняние. Зюканов, учуяв гниловатый запах, в очередной раз по пролетарски с оттяжечкой выругавшись – «ХХХХХХ все ценности просрали…» - оттянул ноздревые крылья и уже более уверенно начал двигаться на густоту исчадия гнилого смрада. «Вот такие мы - настырные» - прошептал Гена, нащупав левой граблей что-то мягкое и хлюпающее.
   "Отвращение всё же захлестнуло все мысли и эмоции. Гена, задержав дыхание, начал ощупывать булькающий размороженный труп. Граблевые пальцы наткнулись на провал, где когда-то был рот, дернулись, попали в глаз и испуганно вцепились в бровь. В голове Зюканова почему-то отчётливо вспыхнул кадр из фильма «Горец II» , когда бессмертный Маклауд отрубает своим волшебным мечём голову врагу, темнеет небо и в него врывается, в виде молний, энергия врага, Маклауд изгибается, светится и цепенеет. Оцепеневший Гена, почувствовал дикую боль в пальцах, сжавших щетину брови, их судорожно сводило. Зюканов, как Маклауд, затрясся, дёрнул граблей, из-за чего череп Вождя приподнялся и шлёпнулся, и в этот момент Гена услышал дикое ржание смешанное с плачем, стонами, стрельбой, звоном шашек и отчётливо увидел кровь, запах крови, которая сочилась из гранитных плит Мавзолея. А с верхних плит на очумевшего вождя полились ручьи слёз смешанных с кровью, и всё вокруг плакало и стонало всеми голосами от детских до скрипуче старческих. Пол мавзолея засветился глубоким неоновым цветом, удивив Гену своей бесконечной глубиной, в которой что-то омерзительное двигалось и шевелилось, а вождь, повернув голову в его сторону, смотрел на него красно горящими глазами. Вдруг рот начал открываться, превращаясь в какой-то туннель, пещеру или парижскую канализацию времен коммуны и, выдохнув смрад и звуки больших капель, падающих в воду в небольшом закрытом пространстве, он разразился утробным голосом – «Я жду, верни меня». Гена, изгибаясь в эталонном поклоне гейши, запричитал -« Будсделанно… будсделанно…», настырно двигаясь задницей к выходу. Соображать он начал тогда, когда она, задница, конкретно ощутила дверную ручку входной двери. Ею же, шарахнув по двери как кирзовым сапогом сорок шестого размера, он вылетел на площадь. Дверь тут же сама захлопнулась, и Гена с минуту цепенел в неудобной позе гейши, пока в лысый череп не саданул тёплый луч вечного, доброго, тёплого солнца. Луч прошёл сквозь мозг, немного удивился, увидев формулу
   "сбившихся в кучу нейтронов и выскочив через подбородок, стал обшаривать зеленеющую траву. Гена оттаял. Выпрямился. Поднёс к глазам пальцы сжимающие Ленинскую бровь, похожую на часть зубной щётки, и со свистом выдохнул – «Вот чертовщина».
   "Совсем придя в себя, он упаковал оторванную бровь в заранее припасённый пакетик, и двинулся в свои пенаты для подготовки к встрече с Профессором.



   "Профессор сидел на собственной кухне. И вот уже минут десять нервно рассматривал в собственных мозгах огромные плакаты, развешанные по всей Москве с уверенной надписью – «Ваш звонок свяжет террористам. Звоните по тел….». Именно этот номер судорожно вспоминал профессор. Вспомнил 914-22-22. А дальше что? На его уютном кухонном столике лежал «шмастер» времен Великой Отечественной в отличном состоянии и рядом с ним в шкатулочке от «Swarovski» молочный зуб самого Адольфа Гитлера. Губы собеседника профессора, представившегося просто – Геббельс, были в пене, он бешено орал. Лоб и лицо профессора были в холодном поту – дуло лежащего на столе автомата смотрело ему в грудь, а палец, сумасшедше орущего Геббельса, лежал на спусковом крючке.
   "До ора Геббельс с ним долго разговаривал, рассказывая о достижениях германского народа в период власти Гитлера, о великих планах Гитлера, о мировом порядке, которого он хотел достичь. Гитлер не успел сделать, что хотел, и его надо вернуть. Профессор не соглашался. Сумма предлагаемых денег увеличилась до астрономической – его задача взять молочный зуб и вернуть Гитлера. Практически уже от лица Гитлера профессору обещали выделить одну из московских высоток для открытия центра по клонированию, где будут возвращаться исторические лица необходимые Фюреру. Профессор молчал. Про себя он ярко представлял всю катастрофу, о которой вещал Геббельс. А тень дедушки еврея, погибшего в немецких лагерях, стояла сзади и наполняла его своими флюидами, помогавшими держаться в этих исторических торгах.
   "Геббельс вновь увеличил цену и, повернувшись к своему эскорту сопровождения, состоявшему из человекообразных обезьян, затянутых в чёрные одежды типа эсесовской, щёлкнул пальцами. Эскорт как-то слаженно задвигался, и на кухонном столике появились два внушительных хрустальных бокала со свастикой и потёртой надписью «nach Moskau», а также хрустальный графинчик с такой же свастикой и с содержимым коньячного цвета. «Профффэссор» - растягивая, видимо для имитации немецкого акцента, вещал Геббельс – «По рукам и обмоем сделку. Бочку этого замечательного коньяка я купил в Боливии у прямого внука самого Бормана», разливая коньячок, комментировал он. «Голова, конечно, побаливает после вчерашнего », - думал про себя Профессор – «но пить с фашистом не буду». После окончания «не буду» Профессор чётко ощутил, как добрая рука дедовского призрака явно одобряюще похлопала. Перед глазами, как поплавок во время клёва, вверх – вниз метался кадык Геббельса, опорожняющего бокал. Допив, Геббельс по-фашистски нагло выдохнул в лицо Профессору, подтверждая хорошее качество коньяка, своё истинное арийское происхождение и крайнюю нелюбовь ходить к дантисту, закурил и уставился в глаза Профессора, видимо, ощутив в себе от прилива коньяка магическое присутствие сверхспособностей, сверхсилы и всего остального сверх… Профессор хоть и не пил, но тоже уставился на Геббельса, как жаба на комара, даже моргать перестал.
   "Коньяк сделал своё дело, Геббельс загустел. Мысль его плавно перескочила в арийскую сауну, куда вечером придут новенькие курсантки для отбора в Гитлер Юнген… Рука сама налила ещё, сама же поднесла ко рту, который автоматически открылся и легко принял жидкость. Мысль о сауне через пяток минут заиграла ещё ярче, упираясь в детородный орган… Но арийская воля вовремя поставила шлюз и, психуя на самого себя, Геббельс вдруг выхватил у сзади стоящего человекообразного подобия немецкий кинжал, висевший на поясе, и с диким криком «Хай Гитлер!» воткнул его в кухонный стол. Профессор окаменел в позе родоновского мыслителя, ожидая участи деда. «Три дня!!! Свинья, даю тебе три дня!!! А через три дня я буду стоять сзади, а они будут беседовать с тобой» - ткнул он пальцем в наглядные пособия Дарвина. И, заорав песню «Дойче золдатен, унтер официрен…», он вместе со свитой покинул квартиру.
   "Не вызывая лифта потопали вниз пешком. Геббельс рвал пролёты впечатлениями от встречи, но вдруг выворачивая на очередном этаж из-за лифта, он резко дёрнул ручник - с нижнего пролёта на встречу им вышел мордоворот в косоворотке, держа в руках льняное полотенце, на котором возлежал каравай хлеба, за ним двигало человек восемь красноармейцев в будёновках и шинелях, последним шёл морячёк , как положено затянутый в пулеметные ленты и с гармошкой.
   "Молча разошлись, обрезав друг друга лазерными взглядами. Из боковой квартиры вышла бабка с помойным ведром. Увидела, закрестилась, бросила ведро и, резко вспомнив свои юные годы, прожитые при И.В. Сталине и ГУЛАГе, прытко повернулась лицом к стене, впечатав в нее поднятые руки, немного расставила ноги и замерла.… Красноармейцы прошли мимо, не замечая. Матросик сжалился – «Ты что, мать, как на Бутырках, радоваться должна – мы жизнь менять идём… Ты, вот лучше, списочки всех буржуев своего подъезда пока подготавливай, скоро понадобятся» - и, хлопнув её по бывшей заднице, засеменил по ступенькам, догоняя своих. Бабка рук не опустила, а вокруг ног начала растекаться кисло воняющая лужа.



   "Услышав звонок, Профессор метнулся к телефону у входной двери, на этот раз чётко помня телефон с плаката – 9142222, который свяжет руки террористам. Раздался очередной звонок, а за ним грубовато лилейный голос: « Товарищ Профессор, откройте, моя фамилия Зюканов, Геннадий Зюканов, я к Вам с соратниками по объявлению». Профессор аккуратно заглянул в глазок, увидел выстроившуюся свиту, и волосы его превратились во вздыбившуюся проволоку. За спиной к дедовскому призраку присоединился призрак пробабки, которую в далёком лихолетье во время раскулачивания сначала изнасиловали, а потом закололи штыками вот такие же в будёновках, только с самокрутками из махры.
   "Набравшись мужества, Профессор вступил в переговоры. «Профессора нет, он уехал в Городище. Что передать?». «А вы пустите, мы всё объясним» - настороженно проговорил грубовато-лилейный голос. «Невелено никого пускать, я сторожу квартиру» - почему-то соврал Профессор и на одном дыхании добавил – « не уйдёте, звоню 914 2222, этот телефон поможет связать руки террористам».
   "За дверью шёпот. Пауза. И ответ – «Мы вот здесь под дверью письмецо для Профессора оставим и уйдём. Вы его возьмите, передайте, и пусть он нам позвонит. Мы люди добрые, не обидим, а я, Геннадий, вообще человек известный».
   "Профессор смотрел в глазок. Не обманули. Ушли. Он подождал ещё минут двадцать, аккуратно открыл дверь и взял действительно оставленный на коврике конверт. Закрыл дверь, прошёл на кухню, сел за стол, открыл конверт и прочитал – « Профессор, Вы понимаете, о чём пойдет речь. У нас есть фрагмент. Нам надо вернуть вождя и навести в стране порядок – как было раньше. Вам – 10 000 000 долларов в любом виде и дом в любой точке мира. Звоните круглосуточно, тел …… С уважением. Г. Зюканов.». Ярость вышла наружу. Профессор рвал письмо как сумасшедший бультерьер. Сколько рвал, непонятно. Постепенно успокоился. « Не ужели я родился, чтоб стать для всех кошмаром» - резанула мысль как разбитая бутылка на дне реки, в которую вы вбегаете, прячась от летнего пекла.



   "Дверной звонок снова ожил, напоминая Профессору о многогранности нашей жизни. Профессор крадучись подошёл к двери и заглянул в глазок. В глазке он увидел кусок застиранного ситца и более ничего. Позвонили ещё. «Кто там?» - спросил профессор. «Открой, мил человек, Ольга меня зовут Иванна. С глубоких краёв я к тебе пряихала».
   "Профессор, не ожидая сам, открыл. На пороге стояла сморщенная подвысохшая бабулька. Вся чистенькая, опрятненькая, лет под девяносто, но глаза живые и добрые. Профессор впустил, представился и пригласил на кухню. Усадил за стол и засуетился как -то сразу по-домашнему – чайничек, сахарок, холодильником захлопал. Вообщем, быстренько сварганил холостяцкое чаепитие. А бабулька за всем наблюдает молча и лицо у нее такое доброе и в тоже время мудрое, а, главное, такое спокойное и умиротворённое, что Профессору, прям, на душе полегчало и как-то уютно стало на собственной кухне.
   "Попили чаю. Бабулька похвалила его: «Добрый, ты, сямью табе хорошую надыть. Хотя, встретишь, ты ещё, я-то знаю». «А, бабусь, откуда ты знаешь?»- заинтересовался Профессор. «Да во сне я тебя, мил человек, видела, и где живешь и что можешь. Вот собралась и приехала. Далеко. Да люди добрые помогли, их ведь везде много». «А что же тебя привело-то ко мне, бабушка?» - «Да вон, корзинка энта» - махнула она воздушной ручкой в сторону небольшой корзинки, которая осталась в прихожей у двери. «Мощи я тебе, сынок, привезла, святого Евлампия. Жил он давным-давно в наших краях. Отшельничал. Но как беда у людей, он из лесу появлялся – чувствовал. Больных – лечил. Заблудших – выводил. Сломавшихся – выпрямлял и, уходя, добром всех одаривал. По сей день добрых людей у нас – всё его заслуга. Но время, ты же знаешь, внучек, иногда как река разливается и губит большое множество на своём пути. Вот и до нас дошла. Давным-давно это было. Увезли его, старца нашего, душегубы в шинелях . Неслышно много летов было. Однажды встаём утром, а он на краю деревни под дубом лежит. Пришёл значит, и умер. Похоронили мы его и всем о нём рассказывали. История наша это, внучек, все о нём знают, и знать будут. А тут пошли дети всей деревней в лес за орехами, и всех клещ побил, анцифалитный, чтоб ему пусто было. Медецина еще до нас не дошла. Вот все детишки и лежат по домам без движения. Матери их поседели, ко мне с причитаниями и мольбой.
   "Долго я молилась, с Евлампием говорить пыталась. Дозвалась. Сказал он мне – «Ложись, и во сне я к тебе приду». Пришёл. Рассказала я ему о беде нашей, о горе с детьми. Он меня выслушал и сказал: «Пойдешь, мол, в лес, дорогу найдешь к землянке моей. В землянке найдешь мизинец мой высохший. Возьми его, а дальше тебя ноги сами принесут к тому, кто помочь вам, людям, сможет» - вот так, внучек, я к тебе и попала».



   "Толи от бурного дня, то ли от бабкиного голоса доброго, привалился Профессор к стеночке и уснул за столом на кухне.
   "Проснулся, вроде как стену виском подпирал, неудобно кажется, а на самом деле состояние такое, будто на перинах сутки проспал – бодрый, веселый, спокойный и ясность в голове. Потянулся по здоровому – по тигриному. Увидел корзинку в прихожей малюсенькую. Посмотрел на нее внимательно, ничего в голове не мелькнуло, не вспомнилось. Да и не стал он отвлекаться на воспоминания. Работа ждала. Не задумываясь, взял он корзиночку и пошёл в лабораторию. По дороге остановился. Подошёл к телефону и, дозвонившись в редакцию «Из рук в руки», в категоричной форме аннулировал свою рекламу.



   "Во многих местах можно встретить Профессора, видимо, не успевает один работать, двойников на помощь призвал. Да и пусть их больше будет. Ведь, встретить их можно, как правило, в разговорах со старыми бабками и дедами в самых глухих уголках нашей России. Деды и бабки с удовольствием им рассказывают байки, притчи и другие правдоподобные истории о добрых и отзывчивых старцах, живших на Великой Руси нашей.



Владимир Чикин